25.
Мама влюбилась. И ни в кого-нибудь, а в самого Дубровского! Вернее, в актёра Максима, игравшего Владимира Дубровского. Вот этого я ожидал меньше всего! От любви рождаются дети, а детей у мамы достаточно – двое. Поэтому я был категорически против! И я устроил демарш. Протест, другими словами.
По понедельникам в театре выходной. Обычно в этот день мама оставалась дома и стряпала блины – единственное блюдо, которое ей удавалось. Не считая борща. Блины получались толстые, с комочками, но вполне себе съедобные. И очень сытные. Когда я возвращался из школы, Юлька только-только продирала глаза. После того, как она забросила садик, понедельник стал и её выходным тоже. С моим возвращением мы доставали разнокалиберные из разных сервизов чашки, заваривали самый вкусный чай и с хрустом уплетали блины. С хрустом, потому что блины у мамы частенько подгорали.
На этот раз, ещё с порога я почуял беду. Юлька, вопреки новой привычке – спать, пока на сковородку не плюхнется последний блин, а это примерно в 13.20 – встретила меня бодренькая и разряженная.
- А у меня, вот! – в разгар чаепития Юлька выложила на стол шоколадку «Алёнка», - А ещё у меня теперь есть новые туфельки на выход!
Я чуть не подавился блином:
– Какой ещё «выход»?
- Слава, это так говорят, - удивилась Юлька моей необразованности, - «выход в свет», «выход в люди». Это значит, парадные.
- На парад, значит, - я продолжал делать вид, что не понимаю, о чём речь, чувствуя, что сейчас узнаю что-нибудь неожиданное.
«Ну, конечно, у мамы кто-то есть! Этот кто-то приходил к маме сегодня утром. И они вместе ходили в магазин за этими дурацкими туфлями» - моя фантазия подкидывала мне картины встречи с неизвестным маминым поклонником – одну за другой. «Потом они пекли вместе блины и, может быть, даже целовались, если Юлька уходила в другую комнату!» Иголка ревности больно кольнула в груди. - «А как же папа?»
– Это был Максим, - спокойным голосом мама расставила всё на свои места. – Ты его знаешь, черноволосый такой, Дубровского ещё играет.
Я мгновенно вскипел:
- Ах, Дубровского! Вполне в его стиле. Пробираться в чужой дом и влюблять в себя хорошеньких женщин!
Мама покраснела.
- За хорошеньких…, спасибо, Слава, но ты всё не так подумал. Он просто живёт рядом.
- Мы все живём рядом, - не успокаивался я, - у нас театральное общежитие же!
- Почему общежитие? У нас же квартира, - не поняла Юлька.
Мама, как ни в чём не бывало, взяла новый пакетик чая и заварила ещё одну кружку. Я только сейчас заметил большую подарочную коробку чая – с утра её не было.
- Юлечка, квартира у нас была дома! – злился я изо всех сил. – И мы её бросили, чтобы жить здесь! – я посмотрел на старые обои, облупившиеся оконные рамы и допотопный холодильник, который в этот самый момент щелкнул и отключился с характерным воем и покачиванием. Почему я раньше этого не замечал?
Мама посмотрела на меня в недоумении:
- Мне казалось, тебе всё нравится. Квартира. Даже наши ночёвки в гримерке нравятся.
Я подорвался из-за стола и выплеснул остатки чая в раковину, открыл воду, чтобы сполоснуть чашку. Я стоял спиной к маме, чтобы она не видела, что я вру.
- Я претворялся.
- Слав, он такой классный – дядя Максим, мы с ним в «Морской бой» играли, и он сказал, что у него дочь твоего возраста, и что вы, наверняка, найдёте общий язык, - стала рассказывать Юлька.
«Да ни за что! Не буду я никакой язык искать! В «Морской бой» … когда это они успели?» – промелькнуло у меня, - «А ещё в магазин сходить, блинов напечь».
Юлька точно услышала мой вопрос и сказала:
- Мама пока блины пекла, мы в три магазина успели зайти. Максим ещё маме цветы купил, они в комнате стоят – очень красивые!
Я поставил чистую чашку в сушку. Мама смотрела на меня с удивлением – я не очень-то обычно мытьём посуды увлекался. Потом пошёл в комнату, там, действительно, красовался букет бардовых роз. Мне захотелось уколоть маму побольнее, сильнее розовых шипов, и сказать или сделать что-нибудь непозволительное. И я сделал….
- Правда, очень красивые…? – лепетала удивлённая Юлька, глядя, как я уничтожаю цветы, отрывая и расшвыривая бутоны по комнате.
– Ты зачем??? Ты что??? – наконец, сообразила она, что я делаю что-то не то, и закричала, как резанная. А потом, почему-то, заплакала.
Я схватил куртку и шапку и, громко хлопнув дверью, выскочил из дому.
Я бежал по лестнице вниз и громко ругался. Добежав до первого этажа, я вспомнил, что «так» уже было, и что «так» я уже «хлопал» и «убегал», и растерялся. Я выскочил из подъезда и плюхнулся на заснеженную лавку. На ней обледенелой уже несколько месяцев никто не сидел – не сезон, а я уселся. И насупился, обиженный на весь мир.
«А как здорово всё начиналось!» – думал я. «Мама, Юлька, я и театр – нам больше никто не нужен, нам так хорошо вместе!» - я забыл, что в театре есть люди, и что они живые, и что у них случаются чувства и отношения. Я приложил руку к груди и попробовал найти место, в которое кололо иголкой.
Через минуту из подъезда выскочила растрёпанная мама. Она была такая красивая! Я вспомнил тётю Риту в обтягивающих джинсах с накрашенными губами. Нет, мама красивее! В сто раз красивее! Я залюбовался и на секунду забыл об обиде.
- Слава, прекрати фокусы, поднимайся домой! И встань со скамейки, пока чего не отморозил, минус двадцать, вообще-то! – мама говорила громко, но спокойно.
Я встал – в самом деле, что-то прохладно для бунта. «Ничего, я вам устрою диверсию в тёплом месте, мало не покажется», - подумал я и прошёл мимо мамы в подъезд. Молча.
С этого дня находиться в театре для меня стало пыткой. Я видел Максима каждый день. Видел, как развиваются их отношения с мамой, и очень-очень-ОЧЕНЬ злился. И я задумал сделать так, чтобы – двух зайцев: испортить им отношения и, чтобы Максима в театре больше не было.
Я ждал премьеры. Но до весны было очень долго, до весны могло случиться что угодно. Дети, опять же. Помог случай. В феврале практически сырой спектакль, но довольно сносный, режиссёр решил показать ко «Дню памяти Пушкина» городской администрации. И я решил – пора осуществить свой план. Я же тоже играл в этом спектакле. И я задумал, что всё случится прямо во время выступления.
Когда я изобретал способ отмщения, я не думал: что будет со мной, что будет с мамой, что будет со спектаклем и другими актёрами - я хотел отомстить только Максиму. План был «прост, как три копейки». По версии деда – это значит: «элементарный». Я просто сделал Дубровскому подножку. Прямо во время спектакля, когда мы выступали перед администрацией, я изловчился и сделал подножку Дубровскому, который Максим. Я мечтал, что он грохнется на сцену, что его обвинят в непрофессионализме, что он сорвёт премьеру, опозорит свою честь, мундир… и, молча, уйдет из театра. Бред! Как я мог так думать? Ведь, бред же несусветный. Но я придумал и сделал!
В одной из сцен, где Дубровский проходит мимо Сашеньки Троекурова, я устроил «сцену с подножкой». Максим сильно споткнулся, и даже чертыхнулся не по тексту, но устоял! Устоял и удивлённо посмотрел на меня. А я-то рассчитывал, что он НЕ заметит, что это сделал я! А он посмотрел и… продолжил, как ни в чём не бывало.
Когда спектакль закончился, Максим не сказал мне ни слова. Зато режиссёр вызвал к себе и наорал:
- Не сметь! Не сметь смешивать личное и рабочее! Особенно на сцене! Особенно перед администрацией! НЕ СМЕТЬ!!!!
«Откуда он знает?» - удивился я.
Больше режиссёр ничего не орал. И даже простил меня. И, кстати, даже не снял меня с роли. Может, дело было в моём таланте, а, может, он привык к театральным интригам? Я тогда всерьёз задумался о театральных интригах. О том, что они имели место быть. При всей красоте театра, интриги никто не отменял. И я даже сам их устроил. Ха. Смешно. Я – интриган!
Стоп! Я понял, почему Максим раздражал меня с самого начала. В интригах, как раз, и дело. Ведь, что говорили об этом актёре? Что-то очень нехорошее. Говорили, что он Ловелас и Дон Жуан. Говорили загадочно, с усмешкой. И я, ради интереса, посмотрел в словаре, кто это такие: и тот и другой вымышленные литературные персонажи, а общего у них, только то, что они большие любители женщин. Причём, сразу многих. Что же, выходит, я испугался за маму? А если я был прав?
Обо всём этом я думал, выйдя из кабинета режиссёра. О нашем с ним разговоре никто не знал. Хотя… он так орал, что даже незнающие, наверняка, услышали. Ну и пусть! Ведь, всё обошлось.
Как только я подумал, что всё обошлось, и представил, что было бы, если бы не обошлось…и мне стало ОЧЕНЬ СТЫДНО! Да что же это делается – я, как маленький ребёнок, ревную маму?!
- Привет, ты зачем это на папину жизнь посягал? - прямо у кабинета режиссёра стояла и смотрела на меня в упор какая-то девчонка – очень классная.
Она сразу мне понравилась! Длинные чёрные волосы, ни грамма косметики, разве что на губах блеск. Уж в этом деле я разбираюсь – две женщины в доме. Стройные ножки в рваных джинсах, бардовая водолазка. Большущие бесстрашные глаза. И цветы! В руках у классной девчонки были цветы! Бардовые розы, в тон водолазки!
«Мне что ли?» - подумал я и, на всякий случай, обернулся – нет ли кого за спиной.
- Я говорю, подножку папе зачем поставил? – продолжала девчонка с вызовом.
А, я понял! Это же дочь Максима! Не думал, что она у него… такая! Такая… А, какая? Я присмотрелся повнимательнее. Как похожа! Красивая – вот, какая!
- К разговорам не расположен, настроен на нанесение ущерба здоровью…, - пробормотала девочка.
Я услышал и покраснел. Девочка почему-то тоже смутилась.
- Я хотела сказать… Я хотела сказать… Меня зовут Алеся, - она протянула мне руку, - а папа тебя простит, можешь не бояться – он не злопамятный.
Я машинально пожал протянутую Алесину руку, а она выдернула из букета одну розу и протянула мне:
- С премьерой, хулиган!
И ускользнула в мужскую гримёрку.
«Какая классная!» - подумал я и покрылся румянцев, снова вспомнив о своём необдуманном и глупом поступке. И снова испугался, только теперь по другому поводу. Я испугался, что теперь эта классная девчонка не захочет со мной дружить!
Комментариев нет:
Отправить комментарий