24.
Сказать, что с этого места наша жизнь стала «малиной» - это бессовестно соврать. Скорее, «крыжовник». А ещё точнее – «облепиха». Кто не знает – это суровая северная ягода: жутко полезная, растущая на жутко колючих деревьях.
Жить нам было негде, и мы первое время обитали прямо в театре. И всё из-за каникул. Театр работал беспробудно - с утра до вечера, то есть, развлекая маленьких и больших зрителей. Заниматься нашим заселением было всем одинаково некогда. Маме обещали служебную квартиру сразу после праздников, а пока нас поселили прямо в гримерке. Ночью мы расстилали маленькие облупленные диваны, чтобы поспать, а днём уступали свои места актерам, чтобы те навели грим. Пригодных для сна диванов оказалось всего два, поэтому Юлька с мамой ютились на одном, я – на другом. И в разных гримёрках.
И, что самое интересное, МНЕ ЭТО НРАВИЛОСЬ! Какая-то новая, необычная, ни на что не похожая жизнь! Будто мы в походе, и всё время праздник. Как кочевники-циркачи. И прямо как у Рэя Брэдбери: вот-вот появится какая-нибудь фантастическая вещь – пусть даже та самая карусель, которая отматывает время назад.
Прямо у нас на глазах происходила настоящие чудеса! Например, актриса Наташа из тоненькой блондинки с бледным лицом превращалась в яркую Мальвину с голубыми волосами, молодую и прекрасную. А актёр дядя Саша, из добродушного весельчака, преображался в злобного Барабаса – мужчину без возраста. И всё это на фоне фанфар и в свете софитов.
В театре маму помнили – там работали её друзья и сокурсники, поэтому нас сразу стали считать «театральными детьми», и не обращали на нас никакого внимания. Это позволило нам без помех перемещаться в закулисье и в гримерках и открыто подсматривать чудеса и преображения. Юлька была в восторге! И я, если честно, - тоже! Это были самые невероятные каникулы в моей жизни! А маму мы почти не видели. Её сразу загрузили работой по самую шапочку. Так вышло, что к нашему появлению, на пенсию ушёл помощник режиссёра. И мама стала новым помощником. Так что, наша «облепиха» радовала нас буйным цветом. А колючки мы прочувствовали потом.
Юльку не брали в сад. А мне отказывали в школе. «Мест – нет!» - был стандартный ответ, «Классы переполнены. Школы берут только по месту прописки. Вы где прописаны?». Вот тут-то мамина творческая неприспособленность к жизни и обнаружилась. Как только закончились каникулы, и мама спохватилась, что нас надо пристроить. Ещё полгода назад я бы жутко разозлился на маму и наговорил бы ей гадостей за безответственные поступки, потом вспомнил, что эту ситуацию отчасти создал я сам. К тому же, мне всё это – повторяю – нравилось!
На самом деле, решить вопрос со школой и садом было – проще простого. Об этом всего лишь нужно было сообщить режиссёру. А он посодействовал бы. Но мама стеснялась! Ерунда какая-то: она настолько ценила новую работу, что боялась обременять театр своими проблемами и пыталась решить всё сама. И не справлялась. Тогда я решил помочь. Зачем придумывать трудности, там, где их нет? Просто, я понял: все эти творцы – такие неприспособленные к реальной жизни люди. И я сам пошёл к «главному». То есть, к режиссёру театра.
Это был «взрослый разговор». Я изложил суть, отбросив эмоции. Я очень гордился собой и читал уважение в глазах режиссёра, а на следующий день нас прописали в театральное общежитие, и мы отправились в школу и сад. Получалась очень сложная схема. Жили мы в одном месте, а прописаны были в другом, поэтому в школу ходили далеко. ОЧЕНЬ! Вот эти самые колючки и отравляли нам жизнь. Но я был не против – театральная жизнь, по-настоящему, меня осчастливила!
Я очень хотел забросить школу и снова поселиться в театре. Как в зимние каникулы. К тому же, мама поручила мне забирать Юльку из сада, потому что сама пропадала на репетициях до позднего вечера. Или даже до самой ночи, если репетиция затягивалась. Я какое-то время помаялся, потом привык. Ссориться из-за школы больше не хотелось. Я же не дурак, и понимаю, что образование получить нужно, даже если это трудно и не очень хочется.
Иногда нам звонил дед, и почти всегда мама передавала трубку мне, если я был рядом. Ей говорить было некогда. Дед не обижался. А папа не звонил. И, в принципе, всё было неплохо, но тут взбунтовала Юлька. Не знаю, какая муха её укусила, но она каждое утро стала устраивать маме скандал и отказываться идти в сад. Я злился и кричал, а мама говорила, что со мной в детстве было то же самое, просто я не помню. А, между тем, каждое утро с Юлькой стало для нас пыткой.
- Я хочу спать! Я не буду одеваться! Мне не нравится эта обувь! Не хочу кашу! Я никуда не пойду! – Юлька мотала нервы и тянула время. А маме нужно было успеть завезти её в сад, а самой успеть в театр.
Абсолютно невменяемую Юльку мама отводила (а иногда относила на руках) и сдавала в сад, а я – такую же невменяемую – забирал из сада. И вместе мы ехали в театр к маме. Там Юлькина вменяемость возвращалась, и она преображалась в хорошую, увлечённую театром девочку. Пудрила носик, приклеивала бутафорскую бороду, мерила костюмы и репетировала монологи из известных ей сказок.
- А можно мне не ходить в детский сад? – однажды спросила Юлька, а я задумался. А потом спросил у Юльки, как она себе это представляет?
- А что ты будешь делать вместо сада? Ты же не можешь оставаться дома одна?
- Почему не могу? Я могу дома одна. А могу с мамой – в театр!
Я не знал, что на это ответить Юльке. Мой мозг не умел решать нестандартные задачи. Я слышал, что некоторые дети не ходят в сад, а некоторые, даже в школу не ходят, но не представлял, как это возможно. Какое-то там у них не очень мне понятное «домашнее обучение».
- У вас же там занятия, в саду. «Окружающий мир», счет, алфавит – я помню! – пробовал я переубедить Юльку, - как ты без подготовки в школу?
- А давай, ты меня будешь учить! – вдруг, выпалила Юлька.
- Как я?!
- Ты же умный, справишься! Это ж легко! – уверенно заявляла сестрица, - не хочу в сад, хочу с тобой или с мамой! – кричала Юлька и не прекращала «утренний театр» ни на один денёчек, только с новыми репликами. И всё-таки, добилась своего.
Опять температура. Опять «скорая». Только, к счастью, никого в больницу не забрали. Отделались лёгкой простудой. Юлька заболела. И тогда мы решили оставлять её дома. Уходить на «больничный» в театре было практически невозможно, поэтому с утра мы выдавали Юльке лекарства и инструкции, и оставляли её поправляться самостоятельно. Ей же было почти шесть! В обед я возвращался из школы и приглядывал за выздоравливающей. А когда Юлька поправилась, мы больше не повели её в сад.
Как оказалось, не ходить в сад было можно, даже без «домашнего обучения». Юлька стала «домашним ребёнком», а точнее – закулисным. Мама по утрам увозила её вместе с собой в театр, а я, окончив уроки, присоединялся к ним. Мне было так интересно подглядывать репетиции, что я почти отказался от прогулок, а уроки вместе с Юлькой делал прямо в зале на коленках, наблюдая, за новыми постановками и репетициями. Я делал уроки, а Юлька все время что-то рисовала. Каких-то человечков и лошадок. И у неё очень здорово получалось. И она совсем перестала по утрам, да и по вечерам, устраивать скандалы. Юлька выглядела очень счастливой. И я подумал: «Может, и правильно: не водить некоторых детей в садик».
А потом меня взяли в спектакль. Но Юльку то взяли ещё раньше. Она была «феечкой» в малюсеньком эпизоде. А меня взяли в «Дубровского»! По повести самого Александра Сергеевича! Я репетировал Сашу Троекурова. Мама сначала испугалась, когда меня утвердили, что я не справлюсь. Но это я вру, конечно, когда говорю «утвердили», вернее, тороплю события. Меня сначала взяли попробовать, просто потому, что другого мальчика подходящего возраста под рукой не было, в этом и состоял «процесс утверждения». За актёрами-детьми обычно театр обращался в детские творческие коллективы, но я так часто вертелся под ногами у режиссёра, что он, в конце концов, решил попробовать. И что за жизнь у меня стала с той минуты! Я понял, что вертелся под ногами не зря!
С того дня, как начались репетиции с моим участием, со школы я бежал, нет – летел, нёсся как угорелый на репетицию! Как же мне хотелось поскорее ступить на сцену! Все эпизоды без персонажа Саши репетировали по утрам, без меня, а когда я влетал в театр и запрыгивал счастливый на сцену, вместе со мной дорабатывали остальное. Два-три раза в неделю я репетировал вместе со всеми, читая несколько своих фраз, поворачиваясь к залу. В этот момент я представлял себе, что зал полон, что прямо сейчас аншлаг, и все, кто видит меня на сцене, удивляются моей игре, моему таланту. «Надо же, как молод, но как хорош!» - думают они обо мне в стиле Пушкина. Так я себе представлял свой триумф.
Конечно, я преувеличивал, и до «настоящей игры» мне нужно было ещё работать и работать. Режиссёр ругал меня и был беспощаден, как со взрослыми, но я не обижался и не огрызался, как делал это прежде с географичкой, руссичкой и остальными наставниками, которые пытались меня чему-то научить. Теперь я учился с диким удовольствием, и был рад учиться! А в новой школе, кстати, я тоже себя неплохо зарекомендовал – не отличник, но и не «скандальный троечник», каким был раньше.
Любопытно, но иногда мы так заигрывались, что, как прежние времена, оставались ночевать в театре. И тогда мама с утра просыпалась прямо на работе, а я отправлялся в школу на автобусе.
Премьеру «Дубровского» назначили на следующую весну! И я впервые начал планировать свою жизнь так надолго вперёд. А потом случилось незапланированное. Мама влюбилась.
Комментариев нет:
Отправить комментарий