Маша и Медведь (проза для взрослых)

-  Опять?! Ну ты не исправима! – рычала Оля в трубку.

- …

- Опять влюбилась и ни слова избраннику?! Тебя пора взять в жёсткие руки! – угрожает она.

Я прощаюсь и кладу трубку. Моя экзальтированная подруга как всегда захлестнула оптимизмом. Моя спасительница и советчица! Как жаль, что ты далеко. В другой стране. Как жаль, что я ни разу не прислушалась к твоим советам…

Твое мнение о моей влюбчивости ты озвучивала множество раз. Я помню. Но не могу себя изменить.

В театре ещё пусто. Я смотрю в зеркало и беру карандаш. Вывожу красные щеки и чёрные брови.  И становлюсь – не я. А он – я знаю, он уже натягивает шкуру медведя. В ней жарко - и он обычно тянет до последнего.

Но вот уже слышны аплодисменты, занавес поднят и звучит приветственная музыка.  Я вступаю с первых нот. Едва успеваю. Моя песня – не о любви. В зале дети. Для них мы приготовили веселье. И хохот. О любви я буду думать после спектакля.

А когда прозвучит финальная песня – а мы её поём вместе – нашему славному дуэту преподнесут цветы. Это – редко. Чаще – конфеты на палочке или шоколад. Ведь это дети. Их дары тебя умилят. Чупик утонет в твоей мохнатой лапе, и ты зарычишь – по-доброму прощаясь со зрителем.

А я вспомню свою экзальтированную подругу. И поспешу в гримёрку. В зеркале отразится слегка переросшая Маша. И я сотру щёки. Нет - со щеками было лучше! И я… нарисую их снова…

И в те минуты, когда дети, накинув свои пальтишки, покинут стены театра, я вновь услышу тишину. Интересно, ты уже скинул свою шкуру? И я без повода отправлюсь на мужскую половину.

- Мишка, поделись конфетой, - пошучу я.

Но Мишки – уже и след простыл. Опять прокопалась!

Внизу меня ждёт моя девочка. Она не пропускает ни одного спектакля. И она тоже ждёт Мишку. Она знает о моих чувствах. Её не обмануть. Но сегодня мне вновь нечего ей сказать и я развожу руками.

- Мам, ты опять промолчала! Мы уже месяц по выходным печём для него пирог. А ты так и не пригласила! – ругает меня дочь.

- Права тётя Оля, тебе нужны жёсткие руки, - хмуро заявляет дочь и выскакивает за дверь.

- Куда же ты? – кричу я растерянно вслед.

И выхожу из здания. А из глубины улицы моя дочь уже тащит за руку моего Мишку. И что-то активно рассказывает ему по дороге. А когда они приближаются, дочь заявляет.

- Мама, я рассказала дяде Мише, что ты его любишь. Сама! А то от тебя не дождёшься!

А дядя Миша. Мишка. Растерянно хлопает мохнатыми бровями и глядит – то на меня, то на Машу. И, наконец, говорит:

- Ну вот, теперь у меня будет две Маши, - и берет нас обеих под руку.

Автор: Вера Кулигина

Печальный рыцарь

Когда ты рядом, время останавливается. Замирает. Бережёт наше «вместе». А в этот миг я слушаю. Внимательно. И молча.

Ты приходишь в неизменном чёрном. Ты так привык. Тебе так удобно. А мне – с тобой. Я растворяюсь в тебе чёрном.

Ты мой печальный рыцарь. Чувственный и прекрасный. С неизменной грустью на губах. Я прикоснусь к твоим губам одним дыханием. И смахну твою грустинку. Она упадёт ко мне на колени и кольнёт острым краем.

- Ой, - скажу я.

А ты удивишься одной бровью. На мгновение.

- Нет, ничего, показалось, - скажу я, - Всё в порядке.

И ты успокоишься ещё больше чем за секунду до того. Ты всегда неизменно спокоен.

Я буду дышать с тобой одним воздухом и думать твоими мыслями. Но ты не будешь знать, что поделился ими. И ты, как всегда, забудешь о моём присутствии. Почти сразу.

О чём ты думаешь, мой печальный рыцарь? – спрошу я одними губами, но не посмею потревожить твой покой.

Когда ты рядом, время останавливается. Замирает. Бережёт наше «вместе». А в этот миг я слушаю. Внимательно. И молча. Твои мысли.

Они здесь. Рядом со мной. Они проникают в меня. Друг за другом. Я берегу их и долго не отпускаю. Пока ты здесь, у меня это получается.

Но вот ты опускаешь забрало… И я замираю. Тебе пора в путь. Но я не хочу, чтобы ты уходил. И не могу тебя удержать. Я не в силах тебя удержать. И ты уходишь… В неизменном чёрном… в чёрную даль.

А я вдыхаю то, что от тебя осталось и закрываю глаза. Чтобы представить. Чтобы задержать тебя ещё на одно мгновение. В памяти.

Я поднимаю руку и ощупываю воздух, который отпустил тебя. Он ещё хранит твоё тепло. Я трогаю твою тень, а она просачивается сквозь мои пальцы и спешит вслед за тобой… Я не удерживаю. Не смею.

Когда ты рядом, время останавливается. Замирает. Бережёт наше «вместе».

И вот – секундная стрелка отмирает. И время уходит. И уносит тебя с собой. И мне жаль. Но я опускаю руки. И отпускаю тебя из сердца…

 ..мой печальный рыцарь

... прощай...

(Посвящено Максиму Юлину - моему творческому партнёру)

Красивая

- Мама, скажи, что я красивая, – я задумчиво рассматривала себя в зеркало.

- Не красивая, а нарядная! – с усмешкой отвечала мама.

Вот зачем вредничать? Ведь знает же, что я знаю. Невось думает, что я нос задеру. А что такого плохого в красоте? Вон у нас Катьяка Некрасовская – ни то ни сё физиономией. А – самомнения! Ого-го! А мне тоже самомнение надо! Наш школьный психолог говорит: «Девочка должна на комплиментах расти. Потому что она родилась мир украшать».Пойду у папы попрошу. Комплиментов.

А вечером я подслушивала родителей.

- Ленка опять у зеркала вертелась. И в кого она такая уродилась? Красотка. Боюсь – зазнайка вырастет! – сетовала мама.

- Тебе что, похвалы жалко? Пусть любуется, на самом же деле хороша! Вся в мать!

Вот спасибо, папочка, порадовал! И я снова бежала к зеркалу. Покрутиться и попозировать. Приготовиться мир украшать. А когда выросла – украсила, конечно.

- Алеша, скажи, что я красивая? –  просила я мужа, выглядывая из примерочной.

-  Лен, ну чё ты пристаёшь? Сама ж знаешь, что красивая, - нехотя отвечал он.

- Но я от тебя хочу услышать! – настаивала я.

- Лен, пойдем уже, а. Ты уже восьмое платье примеряешь! – начинал заводиться супруг.

«Никто-то меня не понимает!» - раздраженно думала я, стягивая красное шелковое платье через голову. «Вот только папочка один всегда добрым словом балует». И решила сегодня же заглянуть в гости. За комплиментами, как всегда.

- Пап, я к тебе! – сказала я, открывая двери дома, - Я ненадолго. От Лёшки сбежала. Как ты тут?

Не дожидаясь ответа, я выплеснула из вазочки старую воду и налила новой. Из бутылки. Потом аккуратно развернула колючий букет. Все это время я продолжала разговор с отцом.

- Папочка, милый папочка, один ты у меня не жадный! Один ты, видимо, доченьку любишь! А эти… уххх… говядины… доброго слова не дождёшься!

Я бралась за веник и смахивала песок и ещё какие-то пылинки в стороны.

-  Ишь, сказать жене, что она красавица – трудно! Убудет, что ли?

Я принималась за сорняки.

- Один ты никогда не скупишься на похвалу и одобрение! Я ж только благодаря тебе себя королевой чувствую! Только ты и знаешь – как это важно – чувствовать себя королевой!

Я посыпала дорожку опилками.

- Только ты поддерживаешь меня, когда наваливаются сомнения…

А папа сегодня был молчалив. Впрочем, так было уже два года. Минуло уже два года. Я попрощалась и захлопнула калитку. В вазе остались стоять розы. Две белых розы.

Нечто

По кругу, по диагонали, из стороны в сторону…

Раз, два, три. Раз, два, три… Металась, носилась и пританцовывало НЕЧТО желтенькое по листу бумаги… ОНО свалилось с жёлтенького же цветочка. Руку-ноги-лапы не поломало. Целое, в общем свалилось. И … заплясало.

Раз, два, три. Раз, два, три. Здесь, на раскрытой нотной тетради делать ЕМУ было, в общем-то, нечего. Непривычно нечего. Дом остался там, среди зелёной листвы. И свалилось ОНО не по своей воле – сдули, скинули, смахнули. Не спрашивая – желает ли.

- Где я? Люююдиии!

И вот, ОНО … побегало, поголосило и успокоилось. То ли уснуло, то ли мемуары село писать. Про свою прошлую счастливую жизнь…

- Ирина Сергеевна, где Вы? Дети пришли, пора начинать!

Ирочка спохватилась и, смахнув с тетради НЕЧТО, устремилась в зал. День открытых дверей. Первое занятие после такого длительного перерыва. Она – руководитель студии танцев. В своем родном городе. Маленьком, но родном. А когда-то…

- Ирина, четче, выразительнее, эмоциональнее! Давай ещё раз пройдем. Завтра ты должна блистать! Итак, прошу! – заслуженный артист Российской Федерации Игнашев Анатолий Сергеевич, Анатоль готовил Юную Ирочку к большим подмосткам.

Это был многообещающий день. Прекрасный с самого утра. И всё шло своим чередом, и всё предвещало грандиозный успех. Большие возможности. Самые популярные театры и самые достойные роли.

Но прямо на сцене… В последнем акте. На поддержках… Её партнёр…Она помнила смутно…

Диагноз был неутешителен.

- Вы больше не сможете танцевать! Вам придётся сменить профессию!

И вот, прошло много лет. Она сменила профессию. Не сразу, потому что было больно и горько. Иметь всё – и потерять в один миг. И как же мучили сомнения! Бесконечные….

- Ириночка Сергеевна, дорогая! Это невероятно! Столько желающих обучаться у звезды! У Вас! Я Вас поздравляю!

Ирина Сергеевна одернула бальную юбку, придирчиво осмотрела себя в зеркало. Поправила локоны и… раз, два, три… уверенным пританцовывающим шагом устремилась в зал для репетиций.

НЕЧТО желтое, продолжало кружить. Теперь уже по паркетному полу. И это был прекрасный сольный танец. Быстрый, стремительный и завораживающий.

Раз, два, три…

Рыбачка Фрося

У мамы сгорели котлеты. Воздух насытился гарью и перестал быть прозрачным. А парадная одежда пропахла костром.

Дезодоранты, духи и проветривание – не помогали. А на часах было уже почти двенадцать.

- Не успеем! – вопила я.

- Опоздаем, - шептал папа.

- Опозоримся, - вздыхала мама, - Придётся остаться дома…

- А как же день рождения?! Он же – раз в году, - испуганно хныкала я.

И мы дружно усаживались на диван. Подумать. Мама – озабоченно. Мама – основательно. Я – с ногами. А Фрося – молча. Фрося – моя кукла, ей нашу драму не понять. Ей всё равно. У неё нос не настоящий. Она им не слышит.

- А, может, ещё попробуем, - мама метнулась к балкону и раскрыла его настежь.

- Бес-по-лез-но, - вздохнул папа.

- Смотрите, - заметила я, - Уже шкаф видно.

- Ага, воздух разрядился, - поддержал папа.

А в балконную дверь устремилось густое чадное облако. Немного повозилось в районе попы. Пошевелило ею из стороны в сторону, кое-как протолкнулось и выпорхнуло наружу.

- Фух, - выдохнули все разом и ещё раз обнюхали себя. Руки. Воротники. Даже под мышками – всё равно пахло … горелыми котлетами.

- Молекулы, - снова вздохнул папа, - по законам физики они перемешиваются с молекулами окружающих предметов и остаются там надолго…

- А как же праздник? – уже почти плакала я.

- Что же делать? – мама снова и снова пыталась найти решение, - Котлеты выбросили, квартиру проветрили, что ещё?!

И тут меня осенило!

- Что это, - взвизгнула мама.

- Ой, - сказал папа.

На нас. Прямо с потолка. Брызнуло. Закапало. Заморосило. Потекло. Ливануло! Вода. Настоящим потоком! Дождевым!!

- Что за ерунда, - удивилась мама.

В центре комнаты очень быстро образовалась лужа. Она быстро увеличивалась и стала озером. По краям квакали жабы, а в дальнем углу у телевизора шумел камыш. Воздух очистился и наполнился свежестью.

- Час тридцать, - прошептала мама, - всё равно опоздали.

- Ну, раз так, - папа достал спиннинг и закинул червячка, - Что время терять?

******************************

- Милая, ты опять во сне рыбачила? Говорила же – не пей столько лимонаду на ночь!  Тебе же уже пять лет! Ты уже большая! Нужно вставать ночью, если нужно, – ласково шептала мама, 

 
- Или это опять Фрося?

Праздник состоялся вовремя. А с того дня я больше не рыбачила. Выросла...

Сносшибательный план

- Галочкина, перед смертью не надышишься, пошли уже в школу, - насмешливо поторопила Генриетта и выхватила из моих рук флакончик Burberry.

Мне же было не до смеха. Льва Петровича я боялась именно так – до смерти. Один только взгляд из-под мохнатых бровей чего стоил. Шли сдавать ГОСы, а в комиссии - Лев Петрович! Гроза школы и самый мой великий страх!

- Что делать будешь, Галочкина? - продолжала прикалываться Генриетта в пути, - Какие знания демонстрировать?

А ещё подруга называется!

 

- Ну ты и надушилась! Вкусно, конечно, - только чересчур, - шмыгнула она носом, - Льва Петровича обаянием хочешь покорить?

 

 

О, как она была близка к истине – подруга Генриетта. Именно! ОбоНЯнием! На короткую юбку и красные губы я не решилась. Значит, будем брать ароматом!

 

Я всю ночь размышляла, чем смягчить строго педагога. На знания рассчитывать не приходилось. Их не было, значит – ароматным обаянием!

 

У школы толпились одноклассники. При нашем появлении чувствительный Цветков активно зачихал.

 

 

- Ленка, ты сегодня сногсшибательная просто, - потирая нос, заявил он, - Вернее, СносСшибательная!

 

- Хаха, Цветочек, - вступилась за меня Генриетта, - не для тебя ягодка росла…

 

- Цвела.., - осеклась она.

 

 

И вот – мы в классе. Паспорта собраны. Все получили экзаменационные листы и приступили. Все, кроме меня. Я посмотрела на комиссию. Тетенька в очках недовольно ёрзала на стуле и поводила носом. Потом не выдержала – направилась к окну и распахнула его настежь. Лев Петрович сидел молча.

 

Потом тётенька в клетчатой юбке что-то шепнула коллеге и выпорхнула в коридор. Потом за дверь попросился чувствительный Цветков, а назад вернулся с красным носом. Генриетта многозначительно посмотрела на меня.

 

Все вели себя как-то странно. Я посмотрела вокруг. То и дело кто-нибудь просился выйти. Лев Николаевич сидел молча. Наконец, время вышло, и он попросил сдать работы.

 

И тут всех словно ветром сдуло. А в коридоре раздалось активное покашливание. А мы со Львом Петровичем неожиданно остались в кабинете вдвоём.

 

Вот он – мой звёздный час! Я широко улыбнулась и подала экзаменационный лист строгому  преподавателю.

 

 

- Вспомнила, что смогла, - заверила я.

- Даже не сомневаюсь, - усмехнулся Лев Петрович.

 

 

В коридоре поджидала Генриетта.

 

- Ленка, а ты в курсе, что у Льва Петровича насморк?! Хронический. Я случайно узнала. От «клетчатой».

 

сНОСсшибательный план провалился.

Сапоги в кустах

- Ты готова?

- Блин, пятно на блузке! Чё делать?

- Ааа, в клубе не видно будет. Пошли.

- Сумку взяла?

- Угу.

- Туфли - уже там?

Вечером после заката мы с сестрой выходили из дома с туфлями в сумке и в резиновых сапогах на ногах. Это были танцы, как говорил папа. По нашему, по-молодёжному – дискотека. Мы шли километра два по бездорожью.

- Смотри внимательно, где травы больше – назад же ещё идти, - советовала сестра.

- Да смотрю я! Айй, уделалась уже! Дурацкая глина!!! – вскрикивала я.

- Не дрейфь, как-нибудь дойдем. Деталей уже не видно. Главное – туфли чистые, - поддерживала сестра.

Да уж, очень мне хотелось прийти в клуб пятнистой! Дождь так не вовремя прошёл! Главное, всю неделю - сухо, а как выходной – на тебе!

Мы жили на краю хутора. На самом дальнем. Куда асфальт прокладывать даже не пытались. Нашим одноклассникам повезло больше – клуб рядом, дорога чистая. А мы по выходным – со сменкой в сумке - топали по грязи в резинках. Потанцевать. Подёргаться. Мальчишкам поподмигивать.

Задача номер один была – дойти так, словно тебя привезли на такси! С ветерком. Иногда мы с ней справлялись. На этот раз нам тоже ничего не угрожало… А в пути мы шалили. Всё равно не видно – кто.

- Давай нашу? – предлагала сестра.

- Щас, подожди, забыла начало…, - озадачивалась я.

И начинала:

-  Мы познакомились с тобой…

- Позапрошлой весной…., - вступала сестра.

Сначала пели тихо. Скромничали. Потом набирались смелости и орали во всю глотку. А что – кругом поля, кусты, пустырь?! Но даже когда мы приближались к первым одиночным домикам хутора – всё равно уже не утихали…

- Чё ты имела ввиду? - теперь уже дуэтом мы сообщали всей округе, что идем на танцы.

Ближе к месту - в соседних кустах мы переобувались и ныкали сумку с сапогами.

А в клубе … было пустынно. Как всегда, после дождя. Местные в такую погоду отсиживались дома. Боялись грязи. Хаха. А – и пусть! Зря что ли шли? И мы… отдавались танцу… С большущим наслаждением. 

Назад тоже пели. Орали. Пуще прежнего! Вот только переобуться забывали. А – пофиг! Теперь то - зачем? А заляпанные грязью сапоги лежали в кустах… До утра. В лучшем случае.

А через неделю…

Жизнь есть сон

Жизнь прошла как один миг. Что это была за жизнь! Взлеты и падения, лавины счастья и моря печали, любовь и ненависть, страсть и отторжение.

На пороге к вечности никому не позволено оставаться надолго. Есть лишь одно мгновение, когда есть возможность вспомнить все. Одна короткая вспышка, за которой проносится вся жизнь, все воспоминания о хорошем и плохом.

Жизнь так хороша, как жаль, что она такая короткая! И жаль, что лишь единицы осознают это. Как научиться ценить то, что дано, любить себя, свое тело, свою душу, свое внутренне состояние? Другого - нет и не будет! Это не магазин, где можно подобрать себе боле удачные и стройные ноги или роскошный бюст, не лавка желаний, где можно купить добрую отзывчивую душу и любящее сердце. Все, что нам дано – это раз и навсегда.

Все статично и изменчиво. Тело можно изменить, равно как и душу. Сузить талию, накачать бицепсы, сделаться добрее, ласковее. Зачем? Потому что работа над собой – путь к совершенству.

Природа идеальна. Но с этим мы спорим ежеминутно. Нас не устраивает наша оболочка. Да и внутреннее содержание – не всегда. Мы стремимся к совершенству, а как же иначе – жизнь одна единственная, и она нам не снится. Желание прожить идеально, внутри идеального тела с идеальной душой – вполне логичное желание каждого человека.

И вот теперь, когда все это кончено, прошло и не вернется, есть одно маленькое мгновение, предназначенное для самоанализа. Как я жил? Счастлив ли был? Достиг ли я всего, чего хотел? Имел ли все, чего заслуживал? Хорош ли  я был с другими – они отвечали мне тем же? Что принес я в этот мир, чтобы он меня помнил? Бесконечная вереница вопросов и всего один лишь миг, чтобы получить на них ответы.

Ах, как хочется, чтобы помнили. Мечта каждого – остаться в памяти людей родных и чужих, близких и далеких. Но теперь уже ничего не изменить: все, что сделано – уже сделано. Путь окончен. Дальше - вечный сон. Но чем же тогда была жизнь? Разве не сном? Теперь это уже неважно, теперь об этом пусть думают другие. Мой сон теперь пришел за мной.

Как, все-таки, жаль, что все закончилось так быстро… А, может, пользуясь случаем, передать привет? Ну, вот, с заставил вас улыбнуться. Теперь я запомню эту улыбку на вашем лице навсегда, спасибо вам за нее.

Автор: Вера Кулигина

Письмо в будущее...

Привет, моя несказанная Красавица! Моя умница! Моя родная девочка!

Хочу сказать тебе – ты потрясающая! Ты прожила невероятно интересную жизнь! Что я говорю? Ты продолжаешь жить этой жизнью! Давай, напомню, как все это было…

Было трудно. Было по-всякому. Случалось и одиночество, и творческие откаты, и неверие. В себя, в свою миссию. Хотя, вру – в миссию ты поверила сразу! Только долго не понимала, почему к твоей такой нужной всему миру миссии, не приходили деньги. Потом разобралась …

Обучение, духовные практики, прощение, принятие, смирение – ко всему этому ты шла долгие годы. И! Пришла! Ты молодец! Теперь ты пожинаешь плоды – и они прекрасны и достойны.

Для тебя будущей я делаю ВСЕ, что бы ты была счастлива! Я знаю, ты меня поблагодаришь. Потому что я делаю тебе исключительное будущее. Я уже сейчас в него верю.

                                                                                                            Автор Вера Кулигина

Смерть. Письмо третье

Сегодня умерла бабушка. Все ходят странные. Загадочные. Тихие. Сама я не видела. Меня не приглашали. В ту комнату. Она там давно лежала. Болела. А раньше мы с ней вместе жили в той комнате.

Мама достала черные платки. Велела надеть. Странно. Как на бал. Только черный. Я в школу не пошла. Это хорошо. Я почему-то обрадовалась. А, наверное, не должна была. Я нехорошая. Бабушка умерла, а я радуюсь.

А еще я ее часы хотела себе. Наручные. Ну, раз ей уже не нужно. Почему мне нельзя? Она же все равно умерла. Но мама не разрешила. А я так размечталась! Прихожу в школу в часах. Они такие большие, время показывают. А я пока не понимаю времени, то есть понимаю, но путаюсь. А вот бы научиться! Но мама не дала – значит, не научусь.

Я на бабушку смотрела, смотрела, смотрела. Не, не страшно – странно. Почему люди умирают? Надоедает?

На бабушкиной кровати теперь сестренка спит. Теперь у нас есть детская. А была бабушкина комната. Я будто у нее гостила. Теперь комната наша – разве плохо? Может, поэтому умирают? Но я бы не хотела «поэтому» умереть.

Я всегда слышу, когда папа приезжает. Он машину под окном ставит. У нас машин во дворе немного. Я папину машину по звуку отличаю от других. Я его всегда так жду! А он всегда так долго не едет. Я его вместе с бабушкой не помню. Они как будто по-отдельности. Я его только после бабушки помню. Странно. Я вообще все путаю. Воспоминания всякие. Кусочками только.

Мы с бабушкой гуляли, помню. Зимой. Она рассказывала истории. У нее шапка была такими кудряшками, серая. Каракуль называется. Она меня воспитывала, пока шли. В другое время – тоже. Как один дяденька с женой развелся, потому что она в картошке глазки не вырезала. Я запомнила. Хочу быть хорошей хозяйкой! Чтобы на кухне без отходов. Например, из арбузных корочек цукаты можно делать – бабушка научила. Мы всегда с ней чего-нибудь из чего-нибудь переделывали. Из всяких заплаточек, кусочков. Мне нравилось.

А когда она умерла, у нас начался ремонт. Длинный. Долгий. Мы даже на даче жили, потому что в квартире ремонт. Это далеко было. Я в школу постоянно опаздывала. Утром папа пока машину прогреет – она долго не заводится – ну, мы и опаздываем. А мне что? А мне хорошо. Я же школу не люблю.

Мы после бабушки почти все время на даче жили. Раньше только летом, а теперь и зимой. Из-за ремонта. Его, наверное, несколько лет нужно делать. А на даче туалета не было. Ведро. Противно. А в постели блохи от кошек. Они мерзнут и кусают. Блохи – не кошки. Я в одеяло с головой закутываюсь – тогда меньше кусают. А сестра в кроватке спит. Ее, может, тоже кусают, но она говорить не умеет.

Про школу. У меня карандаша простого нет – я красным подчеркиваю в тетрадках. А мне сначала замечания делали – потом перестали. А уроки я делаю на полке. Это вместо стола. А за стеной папина работа. У нас просто дача – еще и папина работа. Там дяденьки собираются. На собрания, что ли. Только почему-то анекдоты рассказывают. А я слышу. Иногда смешные. Иногда странные. Неприятные. А все равно слышу.

Я бабушку уже почти забыла. Сейчас, вот, случайно вспомнила. Даже как она выглядит – не помню. Смерть как ластик. Она простой карандаш стирает хорошо, а красный – плохо. 

Новое детство. Письмо второе

Мне кажется, что-то не так. У меня. Со мной. У других – иначе. У Юльки, например, - у нее красивые вещи, она знает о мальчиках много. Ей мама рассказывает. Юлька нас просвещает. Я не очень интересуюсь. Так. Случайно если. Просто она чаще рассказывает, когда мы на физкультуру переодеваемся. Интересное. Мама – медик у неё.

Ещё про прыщи. Я запомнила – нужно выбирать для своих детей мужчину, чтобы у него не было. Прыщей. И тогда у детей не будет. Зачем я это запомнила? Я же не хочу детей. Я не такая! Мне вообще это не интересно. Нет, Юлькины рассказы – интересно. Про замуж – не интересно.

А девчонки белые платья хотят, фату. А меня тошнит от этого. Я не хочу. Почему? Со мной что-то не так?

Я вязать люблю. У меня целая сумка клубочков. Всяких. Они перепутались, я их распутывать не хочу – отрываю. Тяну до последнего, пока тянется – потом рву. Нитка на конце, где порвано, тонкая, будто до конца сопротивлялась.

Зачем я про прыщи слушаю? У меня же нету. Знаю! Юлька – авторитет. Её все в рот смотрят. Она образованная. Ну, то есть, знает то, чего другие не знают. И одета хорошо. Я говорила.

Я – плохо одета. Но меня это не волнует. И меня не слушают. Я – не авторитет. От меня лучшая подруга к другой ушла. Было больно. 

Я потом поняла – почему. Мне стыдно из-за этого. Это из-за бутербродов. Мы их под лестницей ели. Это ее бутерброды были. У меня – не было. Мне не давали. Не специально, конечно, - просто нечего было дать. А она делилась. Не жалела. И конфеты у нее были особенные. Как снежинка. Она их напополам  для нас делила. Но я не из-за конфет с ней дружила. Точно не из-за конфет. Но к другой она ушла, скорее всего, из-за них. Теперь ей не надо делиться. А мне больно.

Мы на танцы вместе ходим. Так получилась. К нам приходила хореограф. Или как там ее. И позвала в один клуб. Я пошла. И моя подруга. Бывшая. Тоже пошла. С новой подругой. А я – одна. Хотя переодеваемся вместе. И все так странно и неловко. Я в самый конец встаю в зале. У меня никогда пары нет.

У меня одежда для танцев – не очень. Сейчас модно танцевать в лосинах и рубашке. Я нашла старую в клеточку, но в ней попу видно, а нужно, чтобы не видно. И лосины у меня с заплатками. Но мне это все равно. Я просто люблю танцевать.

А еще у меня бусы из янтаря. Просто у меня зоб, и маме сказали – это помогает. Вот и ношу. А когда выступали, нужно было снять, а я не сняла. Как? Они завязаны на леску. Ровно по шее. А девочки мне потом что-то вроде бойкота устроили. Я не поняла, почему. Может, и не из-за бус.

А после танцев домой страшно возвращаться. На трамвае – нормально. Или пешком по улице. А в подъезде – жуть! Всегда лампочки выкручены. Темно. Я на второй этаж взлетаю на одном дыхании. И - спиной к дверям. Стою. Глаза закрою и дрожу. Пока не откроют. Зачем лампочки выкручивают?

А потом танцы кончились. Из-за денег. Их не было у родителей. Их ни у кого не было. А про бутерброды у моей подруги мама говорила – что у нее папа нерусский, умеет зарабатывать. А почему мой не умеет? В общем, за танцы платить было нечем. И я больше не ходила.

А сейчас хочу помечтать. Что бы было, если бы у моих родителей деньги были? И все другое было?

Я бы, наверное, танцы не бросила. И одежду другую купила. Ой.

Я же вру. Мне это все совершенно не нужно. Одежда. Танцы. Ну, то есть нужно, конечно, но я могу и пережить. Я это сейчас поняла. Все равно у меня все хорошо, потому что у меня есть папа, мама и сестренка. И воспоминания о бутербродах под лестницей.

Не хочу мечтать про деньги. Не интересно. 

Детские страхи. Письмо девочки в будущее

38 – это, наверное, очень много? Это старость?

Тут так скучно бывает!! Мне надоели эти игры на гаражах. Нет – лазать мне очень нравится, а вот писать песни по буквам – не очень. Мне учиться не нравится еще. Училка злая. Ругает, обзывает. Не хочу в школу. Хочу лета. И собаку. Или кошку. Мама пьет, все время ее где-нибудь искать нужно. Папы все время рядом нет. Бабушка вязать учит. Мне нравится. Я читать люблю. По два раза в день в библиотеку бегаю. Меня даже наругали за это. Было неприятно.

Мне одиноко. У меня мало друзей. Мне нравится танцевать. Мне нравится ездить на дачу. Там мы с папой. Он меня берет. Я там почти ничего не ем. Сухое молоко и сало копченое. От молока во рту все слипается, а с сала я срезаю мясо только. Меня никто за это не ругает. У папы тут какой-то солдатик помогает. Он мне брелок подарил. Странно.

Бабушка на диете. То свеклу пьет замоченную, то печенье сухое ест. У нее оно лежит в ящике. Это такое лакомство! Меня один дядька напугал – сосед. У него сын хулиган, а этот дядька на меня наорал: Голову оторву! Я как представила оторванную голову!!! Очень испугалась – домой побежала, а там бабушка пирожки печет. Успокоила. Так стало хорошо…

У меня теперь собака. Я с ней гуляю. Она дог. Ненастоящий только. Я спорила из-за нее с мальчиком. Он говорит – не вырастет, я говорю – вырастет. Я просто уверена. Хоть и ненастоящий дог. Испорченный. Я только не понимаю – как это? Испорченный. Только догадываюсь. Странно.

Я увидела, как портят. Я виновата. У собаки моей течка была. С ней нельзя гулять было. Я не знала тогда. Я без поводка ее гуляла. И там еще собака была. И дядька. И он смотрел. И ничего не делал. А я хотела их разнять. А дядька смотрел. И ухмылялся. Нехорошо. И странно. Я потом домой шла, и мне было плохо. Не хочу взрослеть!

В другой раз. Я гуляла, а уже темно. А - напротив в доме в подъезде мужик голый стоял! Я на него старалась не смотреть. А он стоит. Голый! Я испугалась, собаку потащила домой. Дома забыла – на балкон вышла. А он стоит!! Я быстро свет выключила – и под одеяло. Ничего не понимаю. У него там что-то странное. Он, вообще-то, в плаще, но голый был. Я ничего не поняла.

А один раз в автобусе. Ко мне кто-то прижимался. Сильно. А в салоне почти не было никого. Зачем прижимался? Я обернулась – дядька какой-то. Ничего не понимаю. Хотя, догадываюсь. Нехорошо взрослеть. Противно….

Ты, вот, уже взрослая – у тебя тоже прижимаются и голые в подъезде стоят? Мужики. Ты с ними поосторожнее, я, кажется, догадываюсь, зачем они это..

А, вообще, не все так печально. Хотя мне нравится быть печальной. Я часто печальная. Я еще экспериментирую. Смотреть в глаза. Одному дядьке в магазине смотрела – у него глаза начали бегать. Будто он вор. А мне смешно. А потом у меня велосипед украли. Пока я смотрела на дядьку. В глаза ему.

Жалко. Я везде искала. Но он плохой был. Велосипед. Вместо шин – колбасы. Папа сделал. Он из разных великов сварил. Руль – от одного, седло – от другого. А шин – нету. А все равно жалко. Я расстроилась. Другого велика - не будет.

Опять о грустном. Я вообще тут все время одни обноски ношу. И старое все. И чужое. Платья. Только я их для красоты вышиваю. Сама. Бабушка научила. Гладью. Красиво выходит. Только все равно неприятно, что поношенное. У меня новое вообще редко бывает. Один раз папа привез с Украины – он туда летом ездил – новое платье. А оно мало! Обидно. Еще коньки привез. В другой раз. А у них размеры разные. Левый – 39, правый – 40. На вырост. Но я все равно катаюсь! Обожаю коньки! Каждый день могу кататься. Даже в мороз. А еще (в тот раз, когда платье) он конфету привез. Красивую. Белую. Но противную. Я не стала есть.

А я помню, как мне сглаз снимали. Яйцом. У старушки какой-то. Она меня этим яйцом мазала. Лоб. Сглаз – это что?

Я книги – про фантастику люблю. И про любовь начинаю любить. Ну, про первую. Почему-то, когда читаешь, внутри тепло становится. Почему? И это никак к тем дяденькам - которые голые и прижимаются - не относится. Я точно знаю!

Я к тебе хочу! Мне тут не очень хорошо. Мне всех не хватает – мамы, папы…, а бабушка болеет. Я, поэтому,  в книгах жить люблю. Я читаю до ночи – потом встать не могу. А все равно читаю. Хочу, потому что.

А ты читаешь? 

Я еще радио люблю. Оно у нас весь день говорит. Я когда дома одна – слушаю. Спектакли. Новости. Музыку иногда. Но спектакли я больше люблю. А ночью когда гимн играет, почему-то такое чувство странное появляется. Пусто, как будто бы. Мне не нравится. Это полночь.

А ты любишь радио? 

Рисунки  Нино Чакветадзе

Кузя Щучкин - рыжий нос. Глава 1. Откуда взялся Кузя

Что вы знаете о театре