ЗАБЫЛА

 

Писать об этом, значит снова это проживать. А проживать было больно. Об этом даже думать больно, и, тем более, говорить. Но я не могу не писать…

Я.

В тебя.

Влюбилась.

Давно. Практически сразу, как мы познакомились. Это потом, много позже, я поняла, что полюбила не тебя, а что-то такое в тебе, о чём ты и не подозревал, что-то такое, что я придумала, а этого не было. Есть у меня такое свойство: видеть в человеке прекрасное, а если прекрасного нет, то … я его придумаю.

Прошло совсем немного времени с момента встречи, когда я поняла, что моё дыхание к тебе неровное. Ты мне казался идеальным и прекрасным, свежим и чистым. Это, наверное, потому что ты много молчал. Молчание, как правило, считывается, как признак ума и разбитого сердца. Какая такая тайна таится в его душе? – думалось мне, - Наверное, следы большой любви и разбитого сердца.

Такие поэтичные мысли и фантазии приходили мне на ум, пока ты молчал. Но потом ты открыл рот… и меня отравило ядом. Я захлебнулась от горечи отравы и удивлённо замерла. Не будь в моей душе пылающего чувства, я немедленно бы ретировалась. Но к тому моменту мои глаза ослепли, уши оглохли, сердце расплавилось. Я не верила своим глазам, ушам и нервам. Не может быть! Это не он! Он не может быть таким. Не может быть!

Но… может.

С той минуты я стала тенью - существом невидимым и незаметным, возникающим по зову и желанию, а исчезающим по щелчку пальца и негодующему взгляду. Стало трудно. Больно. И гадко. Ум шептал: «Как ты до такого дошла? Как ты это допустила?» Сердце плакало: «Зачем со мной это происходит? Почему? Не по-ни-ма-ю». А ты… плевался ядом. Но не сразу. И не всегда. По настроению.

Оказывается, существуют люди, не могущие выносить в своей жизни постоянства: постоянных людей, повторяющиеся события, стабильные связи. Ты оказался из тех, кому всё и все надоедают. Из тех, кто начинает скучать от жизни, едва её вкусив. Ты не умеешь ценить преданность и стабильность, тебе хочется удивляться новизной и остротой чувств. Ты готов меня друзей, женщин, окружение, как перчатки. Причём, делать это аккуратно и вежливо ты не умеешь – непременно, с шумом, скандалом и унижением. Потому что тебе хочется, чтобы «мы» уходили сами, по доброй воле. Ты создаёшь невыносимые условия жизни для влюблённых в тебя людей, откровенно плюёшь в душу и ранишь сердце. Ты не хочешь никого беречь. Полк твоих «бывших» - друзей, подруг и приятелей растёт с несоизмеримой скоростью. И никого из них ты не умеешь и не хочешь ценить. Быть может, ты думаешь, что так продлится всегда? Что люди будут прощать тебя и отпускать твои обидные слова и действия? Мудрые, конечно, будут. Но ты допускаешь множество ошибок, умудряясь окружить себя и глупыми тоже. И злыми. И агрессивными. И теми, кто не прощает обид. Как ты сам. Подобное – к подобному.

Злоба, гнев и недосказанность витают вокруг тебя свирепым сизым облаком, а ты отмахиваешься от него, наивно полагая, что можешь позволить себе всё – нелюбовь, неуважение и недостоинство.  

А достойных вокруг тебя с каждым днём становится все меньше и меньше. Рассмотрев тебя поближе, уважающие себя люди, стараются уйти как можно быстрее. Но кто-то всё же задерживается на какое-то время – обознавшись, будучи ослеплённый твоим великолепием. Но потом тоже уходит.

И вот ты один. На целой планете. Один.

Какого тебе?

Впрочем, какая мне разница? Из нашего общения я почерпнула полезное умение – ЗАБЫВАТЬ. Я больше не помню, что любила тебя.

 

 

Из цикла «Разговор с Ним»

 

 

 

В духе времени

Всё возможно, даже невозможное. И всё невозможно, если ты так решил.

Картофельные боровки, штыковая лопата, ведра с колодезной водой, косынка набекрень, обожженные солнцем волосы, поношенные кеды и грязные ногти;

Пыльные электрички, удобные, но непременно обтягивающие брюки, собранные в пучок волосы, французский в ушах, огромные дистанции от дома до работы, и сутки, размером с бесконечность;

Скоростной велосипед, шумная трасса с подъемом для спортивных ног, ветер в лицо, ровное дыхание, свободная голова и подтянутое тело…

Выбирай.

Кстати, это еще не весь выбор. Далеко не весь. Список может быть бесконечным, а может ограничиться одним из пунктов. Ограничитель – ты сам.

Выбирай.

Кстати, и каждый из пунктов может быть много длиннее и обширнее.

Выбирай.

Ты можешь иметь все или не иметь ничего.

Твой выбор.

Эта планета щедра и обильна. И эта планета бедна и скупа. И это – одновременно.

Угадай, кто выбирает критерии.  

Рассуждать на тему: «Почему одним - все, а другим – ничего?» нет никакого смысла. Это бесполезное сотрясение воздуха, бессмысленная трата энергии и времени.

Тебе нужны бесполезные действия и бессмысленные поступки? Скорее всего, нет.

Вот и отложи все бессмысленное и бесполезное в сторону и …. СТОП!

Какие строки, какие советы и какие слова ты хотел бы прочесть в этом месте? Ты хотел бы получить готовые ответы, в надежде на то, что за тебя уже кто-то подумал на обозначенную тему? Так? Что кто-то уже нашел ответ и готов выложить его перед тобой на подносе? Однако, ты хитер! Но ты близок к истине.

Разумеется, об этом уже подумали и продолжают думать множество людей. Умы! Умища!! И, разумеется, какие-то ответы и решения они уже нашли для себя или найдут в скором будущем. Но фокус в том, что их ответы будут кардинально отличаться друг от друга! Они будут разные! Абсолютно разные. Как «черное» и «белое», как «мужское» и «женское», как «сухое» и «мокрое». Разные настолько, что в голове не укладывается: что с этим делать, и как применять в жизни?!

Вопрос: «Почему одним – все, а другим – ничего?» Давним-давно стал вопросом из категории: «Быть или быть?» Он давно стал риторическим.

Хочешь найти ответ – ищи. Хочешь найти другой – будь уверен: его ты найдешь тоже!

Вселенная щедро раздает смыслы всем, у кого возникает желание их осмыслить.

Отложим разговор обо «всём» в значении «достаток», «деньги» и «богатство» - поразмышляем об отношениях.

Почему одни любят и получают любовь взаимную, а другие страдают чувством, но ничего не получают взамен. Ведь это тоже к вопросу: «Почему одним – все, а другим – ничего?» Почему одним: любовь безмерная – вздохи под луной, розовые букеты и Феррари, а другим – «разбитое сердце»?

И, если честно, я не знаю, как ответить на этот вопрос, и никто не знает. Ответов множество и их нет вовсе. Но абсолютно четко прослеживается одна очевидная закономерность:

Когда

Всё

Зависит

Только

От

Одного

Человека

Он… - Бог.

Бог своей жизни. Царь своей судьбы. Судья своих поступков. Как решит, так и будет.

Захочет любовь – пожалуйста! Захочет денег – бери!

Да, человек у себя - Бог, но таких «богов» на планете множество. И всем им нужно как-то сосуществовать. И всем им нужно друг с другом контактировать. Им приходится контактировать. А значит, обмениваться чувствами и эмоциями. Это про невербальный уровень. А, что касается, уровня осязательного – очень важно уметь обмениваться благами. Теми, которые каждый из богов способен создавать.

- Эй, боги, давайте меняться! – начинает свою речь мудрый «бог сапог», однажды осознавший, что: уметь создавать сапоги здорово, но ими нельзя питаться, а значит, нужно поискать «бога», умеющего выращивать морковь или стряпающего пироги.

- Давай, а что у тебя есть? – отвечает другой «бог», осознавший правила бытия, ну, например, «бог караваев и хлебов».

И они договариваются. И взаимовыгодно. Им хорошо.

Это очень утрированный, атрофированный пример – конечно же, не бывает «бога сапог» или «бога ручек и блокнотов», но … как знать, как знать. Речь о том, что каждый из нас способен творить и создавать лишь то, на что он способен, чем наделила его Мать Природа, Вселенная – та дама, которая распределяет способности, умения и дары (от слова «дар») всяк приходящему в этот мир. Но всё дело в том, что Один Бог – это Одна компетенция. А как же остальные? Как получить остальные компетенции? Чтобы иметь возможность ими пользоваться?

Вот тут-то и начинается осознание: не такой уж я «бог своей жизни», если завишу от других! Впрочем, всё равно «бог», потому что я могу отказаться от «помощи», «обмена» и «даров».

Так «бог» или «не бог»?

Вот в этом месте вопрос: «Почему одним - всё, другим – ничего?» становится другим ребром и под другим углом и намекает нам на удивительный ответ.

- «Бог тот, кто умеет просить и умеет принимать». А если отказался – не обессудь.

Впрочем, сапоги – не самое важно, хоть и значимое. Жизнь! Как насчёт «божьей компетенции», которой наделила тебя «та Дама», - умения дарить, продлевать и сохранять Жизнь.

Допустим, ты «бог здоровья» или как-то так…? Согласись, в твоих руках гораздо больше возможностей влияния на других, нужности в тебе других?! Неравноправие? Ошибки в распределении «божественных компетенций» где-то на пункте раздачи? И вот уже: одним – чуть больше, а другим, по-прежнему, - ничего?

Но давай посмотрим иначе: тот, кому «чуть больше» – ему же и распоряжаться всем этим нужно уметь? Так? А значит, нести ответственность за то, что имеет? Так?

Умеешь лечить – ответственен за больных и выздоравливающих. Умеешь принимать роды – ответственен за новорожденных. Так или не так?

Именно так, плавно и незаметно мы перешли от темы «отношения» к теме «обязательства», а было бы неплохо, чтобы «у нас всё было, а нам за это ничего не было». Нам – всё, и нам за это – ничего. И точка.

А точек, от которых зависит наша жизнь, наше благополучие и наше богатство (материальное и душевное) мы нашли несколько. Одна из первых – где-то на моменте рождения. Вторая – в местах выбора. Третья – в местах осознания.

Сегодня настало время ОСОЗНАННЫХ и сильных духом – эта мысль витает в воздухе, входит в умы и звучит в сознании. Сегодня от каждого из нас зависит наша собственная жизнь и судьба, а от всех нас – жизнь и судьба всех нас. При этом, кто-то уже сейчас сломлен и подавлен, а в ком-то ещё теплится дух творца. Одни закрываются от проблем толстыми ширмами и не хотят ничего знать и видеть, но – что удивительно - не перестают размышлять на тему: «Почему одним – всё, а мне – ничего?» А ответ на поверхности: «Всё – тем, кто смел, и кто рискует». Впрочем, под «всё» может скрываться и «вечный покой».

И ещё кое-что. Мир прямо сейчас делится на два лагеря. Видимо, под влиянием всё того же пресловутого факта: «Одним – всё, другим – ничего». И кто-то извне очень торопится подтолкнуть каждого из нас к немедленному выбору - кто-то, кто возомнил себя «богом неизвестно чего», возможно, «здоровья», «жизни», «судьбы» или, в принципе, «Богом». Без поясняющего слова.

Всего проще пойти вслед за ним. Или – ними. Если их несколько. Проще, если ты привык подчиняться. Если привык отдавать свою жизнь и судьбу в распоряжение тех, кто готов подхватить твою жизнь и распоряжаться ею на своё усмотрение. Кому-то собственная жизнь и судьба – это непосильная ноша. Но не всем.

Когда-то очень давно жизнь на этой планете была простой и понятной: добывай пищу насущную, отдыхай, добывай снова. В перерывах можно позаботиться о пище для мозга и души, но переусердствовать нет необходимости. И люди жили. Пока не заскучали. Пока не открыли в себе «бога».

И для кого-то это открытие стало прекрасным рассветом души, озарением, вдохновение и осознанием, что мир – это не только пища насущная и отдых телесный. Что мир шире, а человеческие возможности безграничны. Почти.

А для других открытие в себе «бога» подтолкнуло на гаденькие размышления: «А не сделать ли так, чтобы «всё» стало моим и только моим? Ведь «богам» всё можно?!»

Увы не каждому человеку на пользу эти знания – осознание себя и своих сверхспособностей. Не каждый способен принять это как дар и применить во благо другим, планете и миру. Кому-то хочется всех благ исключительно себе. И ещё лучше: и чужих благ тоже. Забрать у других всё: волю, свободу, творчество… воздух и, наконец, жизнь, стало целью и самоцелью тех, чьих имен мы чаще не знаем, но об их существовании уже наслышаны.

А Ты. Как у тебя? Ты ещё творишь, или твой дух давно сломлен? Я даже мысли допускать не хочу о том, что ты можешь быть «из тех», которые ломают других ради собственной выгоды, я уверена, что ты – не с ними. А если не с ними, то мне хотелось бы думать, что ты из тех, кто СИЛЁН духом. Даже сейчас.

И я хочу, чтобы у каждого из нас БЫЛ ВЫБОР. Чтобы мы имели возможности выбирать СВОБОДНО. Всё или ничего. Ничего или всё. И я верю, что так будет. Так уже есть!

 

Из цикла «Разговор с Ним»

Вера Кулигина

  

1, 40

Уходи... Я поищу другого муза

 

Ты знаешь, что такое: поймать в душе тепло? Такое чувство в душе, от которого становится тепло сначала где-то в районе центра груди – нет, не в сердце, не стану поэтизировать, - именно в «центре груди», затем это тепло стремится во все стороны: налево, где бьётся сердце, направо, где натирает плечо лямка рюкзака, вверх, где усиленно, но недостаточно трудится над созданием гормонов щитовидная железа, вниз, где греет душу и отдаёт белки телу утренняя тарелка каши, ещё ниже, туда, где расположились самые массивные мышцы тела – мышцы нижних конечностей, и ещё ниже – к пальцам, которые вечно стынут и доставляют массу неприятных ощущений, если не надеть носки. Тепло стремится повсюду, куда его пускают. И знаешь, я хочу пустить тепло повсюду, я хочу ему открыть дороги даже туда, где «вечная мерзлота», и куда ни одна живая душа носа не сунет. Я хочу открыть своё тело этому сильнейшему, вдохновляющему, искреннему чувству.

«Но тепло – это не совсем чувство», - возразишь ты, - «это повышение температуры тела, только и всего!» И ты прав – градус моего тела повышается и зашкаливает. И я это чувствую!

Впрочем, хватит про физиологию.

Я давно не писала тебе, я потеряла время, которое когда-то отдавала на письма и разговоры с тобой. То потеряла, а нового не нашла. Нет, не то чтобы у меня не было ни одной свободной минуты – это не так, но это какие-то куски, обрывки времени: часов, минут, секунд. Оно – есть, и его – нет.

Мне нравится доставать чистый лист, закрывать глаза и оказываться с тобой один на один без времени, без границ и без ограничений во времени. Пусть это будет час, два, три, или несколько минут. Но это будут минуты или часы, где, кроме тебя, не будет никого и ничего. И мы сами решим, когда они закончатся, остановятся для нас. Чтобы не один внешний фактор не торопил, не поджимал и не ограничивал.

А по факту: моё свободное время, которое могло бы принадлежать тебе, разбросано, рассредоточено, размыто в течение дня между делами и заботами. Попросту говоря, я не могу сосредоточиться, чтобы остаться с тобой наедине и насладиться разговором сполна. Поэтому я сперва откладывала встречу на потом, потом откладывала ещё и ещё, а потом поняла, что это «потом» так никогда и не наступит, если я не отложу и не отброшу все дела и заботы в сторону сама, добровольно. Просто приму однажды решение, что готова это сделать, и отложу. Дни никогда не освободятся от ежедневных дел! Никогда! Не стоит даже надеяться. Я хочу понять: в какой момент я позволила ими управлять собой и диктовать условия, будто это я для них, а не они для меня.

И что же… в то мгновение, когда я подумала о тебе, и приготовилась к встрече с тобой, я поймала его – то самое тепло, которое тут же обволокло меня от центра груди до кончиков пальцев. У тебя есть удивительный побочный эффект – ты поднимаешь мою температуру! Ты - мой «душевно-телесный обогреватель».

Но дело, конечно, не в физиологии… То есть, и в ней тоже, но первопричина возникновения тепла – это, конечно, нечто душевное, духовное, очень личное, я уверена.

Итак, поговорим?

Где был ты все эти месяцы, дни, чем жил, дышал и за что боролся? Последние месяцы жизнь на этой планете иначе, как борьбой не назовёшь: одни борются за свои права, другие – с собой, чтобы не бороться за права, в надежде, что ситуация борьбы временная, и нужно просто перетерпеть. Кстати, это одна из причин, почему у меня не хватает сил и времени на общение с тобой – временами я тоже вовлекаюсь в бессмысленную борьбу.  А вместо этого, на самом деле, хотелось бы цветов и стихов.

Знаешь, я сейчас даже испугалась немного: я тебя так давно не видела, что с трудом представляю, как ты выглядишь. От тебя в моей памяти не осталось чёткой картины – один образ. Да и он размыт.

Наверное, вот так из нашей жизни уходят люди – даже самые близкие. Появляются, горят ярким пламенем, врываются в наши души и сердца, искрят и фонтанируют в нашей жизни, а потом тихо тлеют, уходят и оставляют угли или едва уловимое тепло, которое рано или поздно постепенно тоже исчезнет, растворится в пространстве. Память даже о самых близких всегда затухает.

У меня появилось ощущение, что строки, которые я пишу, с каждым новым словом всё больше становятся похожи на реквием. Как тебе кажется – по кому?

По нам с тобой! По тому, что мелькнуло между нами. По тому, что я долго пестовала в своей душе и тому, кому дарила некогда своё время.

Сегодня я нашла время, но не для того, чтобы пылать снова. Это я поняла сию секунду. Пожалуй, мне стоит с тобой попрощаться. Да, именно: попрощаться. Твой образ дарил мне радость встречи многие месяцы и даже годы, он вдохновлял меня на множество слов, которые я сыпала в твой адрес, сыпала из благодарности и избытка чувств. Мне хотелось с тобой говорить, тебя благодарить. Хотелось тебя любить. Но время уходит, и мне всё сложнее и сложнее реанимировать чувства, которые не нашли взаимности, и мне пора отпустить тебя уже раз и навсегда. Раз – и навсегда. И эта мысль не новая. Я давно понимаю, что пора отпустить. Цветок без воды и благодатной почвы погибает, из живого становится мёртвым, то же самое происходит с сердцем, чувствами и тем самым теплом, которое «в центре груди» ….

Люди уходят. И сегодня я поняла, что и память о них тоже уходит. Не так быстро, но всё же и она уходит тоже. Уходи и ты. Теперь уже окончательно. Спасибо за тепло и тёплые воспоминания. Я поищу другого муза для своего вдохновения.

 

Из цикла «Разговор с Ним»

Вера Кулигина

 

Чёрная... (из ненаписанной ещё повести)

 

Зловещего чёрного цвета, будто в ней растворили упаковку активированного угля. В маленькой стеклянной баночке из-под детского фруктового пюре. Она стояла на кухонном шкафчике, на самом его верху. Такие баночки с нашими органическими отходами мама в детстве носила в поликлинику. Сейчас банки заменили пластиком.

Мутная жидкость в банке для анализов - это первое, что я увидела, когда вошла в дом. В голове одной секундой проскочил ворох нехороших мыслей, и тут же зародилась догадка. Она резанула по сердцу острой болью. Какие-то куски из книг, фильмов и жизненного опыта выскакивали обрывками и складывались в единую ужасающую чёрным фактом картину. Будто на холст с летним пейзажем, где румянились нарядными боками дом с банькой, где во все стороны распластались бескрайние цветущие поля, где стройными рядами красовались пасеки и покосившиеся стога сена, плеснули какой-то гадкой чёрной грязью. И свежие краски, не успев схватиться плотной коркой, брызнули мутными разводами вправо, влево, потекли вниз. Чёрный «мутный факт» растворил голубизну неба и золото пшеничных полей, вбуравился, впитался, проник непрошенным гостем во всё прекрасное, что было изображено на картине моего детства. Растворил живые воспоминания, оставив после себя глубокие, с неровными краями непонятного цвета борозды и канавы.

Это ОН поставил её туда! Эту чёртову банку! С чёртовой чёрной жидкостью! Это все его дурацкая привычка – прятать «важные мелочи» повыше от мамы. От своей жены. У мамы - метр пятьдесят пять, а у него - метр восемьдесят шесть. Он длинный, она – короткая. Всё тайное он хранил на шкафах, точно зная, что она не дотянется, даже если встанет на стул. За годы их супружества на шкафах накопились горы всевозможного барахла. И не только то, что нужно было спрятать от маминых глаз. На шкафы, в конце концов, складывалось всё подряд. В силу сформировавшейся привычки.

В детстве, обнаружив эту его привычку, я стала временами тешить любопытство и заглядывать наверх. Это было весело. На шкафах я находила мелкие деньги, конверты с письмами и какими-то бумагами, а ещё расчёски, зубочистки, спички, сигареты. С каждым годом искать становилось всё интереснее. Потом его привычка перекочевала на улицу, и он стал складывать, равно как, безделушки, так и нужные вещи на крышу над крыльцом нашей дачи и на крышу бани. Точило, гвозди, куски пенопласта, пустые патроны, веник, тяпка, черенок лопаты…  Всё, что попадалось под руку, он отправлял наверх. Вроде как, порядок под ногами наводил.

Не удивительно, что я, войдя в дом, первое, на что взглянула, это на шкаф. И в ту же секунду детское любопытство лишило меня безмятежности. Мгновенно. Я всё-таки ехала сюда с маленькой, но надеждой, что всё обойдется. Я до последнего не хотела верить намёкам и недосказанности родственников. Этого не могло быть! Этого просто не могло быть! Но как только я взглянула на шкаф и увидела эту чёрную грязь в банке, я поняла, что они правы.

С той самой секунды мне стало очень трудно изображать уверенность и спокойствие. И я чуть было не распустилась – слёзы комком поднялись из груди и перекрыли дыхание. Но тут я увидела его. И поняла, что не имею права на слабость.

Последние годы он часто жаловался на «упадок сил», но он никогда не был слабым. Отлежавшись сколько нужно, он вставал и «пахал», «пахал», «пахал». Он пахал, как проклятый! Иначе это было нельзя назвать. Мой папа всегда был очень сильным. Худым, но сильным. Стройным и подтянутым. Но то, что увидела я в следующую секунду, как только отвела взгляд от шкафа, не могло и не хотело помещаться в моем представлении о папе. Это был не он.

Как аналогия всплыло воспоминание об Ирке. Моей подруге из детства. Её не стало в четырнадцать лет. Но я не помнила её больной. Она в моей памяти была молода и здорова, а потом её просто не стало. А когда не видишь угасания родного человека, он остаётся в памяти сильным и прекрасным. Папа явно не был здоров.

К ночи мы вызвали скорую. Мама шепнула, что это уже четвёртая машина. За четыре дня. Они каждую ночь до моего приезда вызывали скорую. Папа настойчиво просил это сделать и никак не мог понять, почему его никуда не увозят. В больницу, на обследование. Куда-нибудь! Ведь, ему так плохо! Он, оказывается, каждое утро обновлял эту самую баночку и ждал помощи. Я пожалела и порадовалась одновременно, что не смогла приехать четыре дня назад. И поняла, что должна ему помочь.

Я смотрела на растерянную маму, на смешавшуюся в чувствах сестру и вспомнила последние дни бабушки. В тот год, когда её не стало, в последние месяцы её жизни, мама, единственная из всей семьи, ухаживала за ней. Ну, просто потому, что они жили вместе. И тогда на её лице не было ни капли растерянности. Она словно знала, что делать, как и почему. Теперь же она не знала, и это было заметно. И я не знала. И вряд ли нашёлся бы кто-то, кто знал бы. Как правильно, и как нужно?

Я посмотрела на маму ещё раз и поняла, что ей самой нужна помощь. Как тяжело, наверное, видеть рядом с собой мужчину – отца своих детей, который всегда был эталоном мужественности и здорового красивого тела, таким тихим и беспомощным, со странного цвета кожей, ссутулившимся, обескураженным, смущённым всем тем, что с ним происходит. Я смотрела в его глаза и видела непонимание, неверие, недоумение. И, вместе с этим, тяжелую догадку, какой-то проблеск осознания, что что-то не так. И настолько не так, что верить в это ему не хотелось.

Кольнуло в груди, а глаза попытались выпустить предательскую влагу. Я с шумом вдохнула и запретила всем признакам малодушия впредь возникать на моём лице.

- Привет, папа, я привезла тебе клюкву! Карельской! Свекровь ещё осенью передала целый пакет. И ещё немного брусники! Сейчас мы твой гемоглобин приведём в норму.

Я говорила с ним, как с ребёнком, и понимала, что в это самое мгновение я становлюсь взрослой. В это самое мгновение я примеряю маску «опытного человека», и эта маска никогда больше не покинет меня. И я, даже если очень захочу, не смогу её снять. Никогда. И эта «взрослая маска» должна излучать позитив, она просто обязана им светиться! И я светилась.

- Папа, а сладенького хочешь? Тортик домашний, - я извлекла из сумки картонную коробку, аккуратно перевязанную верёвочкой, - Для тебя испекли!  

Я врала про «испекли», потому что никогда в жизни ничего не пекла, но верила в целебное свойство «всего домашнего». Я светилась позитивом. Я брызгала им в разные стороны и наблюдала, как в глазах мамы зарождалась надежда, как надежда смешивалась с отчаянием, и от этого получалось какое-то новая непонятная эмоция. А ещё в глазах мамы светилась благодарность. Как, должно быть, они все здесь прокисли, пока я к ним добиралась, пока меня задерживали все мыслимые и немыслимые обстоятельства, как теряли надежду и не знали, как смотреть папе в глаза. А я смотрела прямо и смело! И это было утром, а к ночи мы снова вызвали скорую.

Весь день прошёл в заботах и хлопотах. Мы что-то готовили для папы, и все время с ним заговаривали, возвращая его в реальность из какой-то вялой, странной полудрёмы. В ответ на наши голоса, он медленно поднимал голову, находил нас глазами, фокусировал мутный взгляд и снова проваливался в свой бесконечный сон, роняя голову с плеч. Он сидел возле печки – худой и жалкий, положив локти на колени. Когда заканчивались силы сидеть на табурете, он просил отвести его на кресло, на которое ухал всем своим измождённым телом и с наслаждением откидывался на его спинку. Я знала, что ему должно быть больно, но он не жаловался, и только время от времени просил маму сделать обезболивающий укол.

Мама открывала очередную ампулу и опускала в неё иглу. Прозрачная жидкость переливалась сначала в шприц, а после - в папины вены, находить которые становилось всё труднее и труднее. Но мама терпеливо искала синеватые дорожки на папиных руках, искала их на тощих ягодицах … и не находила.

- Вася, ты чувствуешь? Тебе легче? – спрашивала она.

- Я уже ничего не чувствую, мамуха, - поднимал голову папа и шептал еле слышно.

Страшное и жестокое слово «РАК» отпечатывалось где-то на подсознании, но говорить его вслух было страшно. Но, в конце концов, мама это сделала. В конце концов, нужно было расставить точки над «и». Она сказала. Мне.

И как только слово было произнесено вслух, пусть даже шёпотом, жидкость цвета угля, жёлтый цвет лица, налившиеся водой ноги – все эти факты больно полоснули по сердцу очевидной реальностью. И если до этого момента я понимала и только догадывалась, что что-то не так, но настойчиво гнала от себя дурные мысли, то теперь мне словно выдали запрет на положительный исход. Словно сказали: «Даже не надейся! И не ломай комедию. Все так, как есть, и не иначе». И я присела.

Когда мы позвонили в скорую, в дом ворвалась молоденький докторша со скорой и приступила к осмотру, на меня напал столбняк. Я всё еще не могла переварить того страшного слова, как этот ангел в белом халате уже строчила рецепт для папы.

- Так, сейчас я Вам назначу лечение, - она без капли брезгливости трогала папины, налитые жидкостью ноги, - Давно это у Вас? Сейчас я пропишу препарат, выводящий воду из организма. Потом Вам нужно будет прийти на приём.

Я слушала и не верила ушам. Какой препарат? Какой приём? Она, что – правда может помочь? И я снова начинала верить.

- Доктор, спасибо, - говорил папа и напоминал про свою заветную баночку. Но доктор отмахивалась и быстро-быстро выводила рецепт на латыни.

Когда она уехала, мама шепнула, что препарат по выведению жидкости из организма они уже используют. И он больше не помогает. Но папа, как только доктор уехала, крепко заснул. Наверное, он тоже опять поверил.